Мехaвоин и монахиня - сцена 96-2

[General Bison]

Сцена 96-2. Обслуживание номеров и служба ROM

Местное время: 12:12:53

Наконец, спустя, как кажется, целый час, хотя по часам на экране Клариссы прошло всего три минуты, полковник Каллахан возвращается в голографическую проекцию. Его голос звучит отчетливее и увереннее:
— Прецептор, у меня на руках журналы вызовов из отеля, точно так. И мои люди переговорили с официанткой, которая разносила завтрак.

Кларисса медленно подается вперед. Её руки перемещаются с колен на стол, пальцы плавно ложатся на темное дерево, а изумруды тускло поблескивают на фоне инкрустированной Звезды Камерона.
— И?
— Семь пятьдесят пять. Исходящий вызов из Имперского люкса. Это был заказ обслуживания в номер. Просили австрийский завтрак. Отель подтверждает, что голос был женским, именно так.

Макс облегченно выдыхает. Кларисса кладет ладонь ему на грудь, поверх изумрудного воротника.
— До того, как Макс покинул номер?

Он смотрит на проекцию Каллахана с отчаянным облегчением. Все его тело подается вперед, преодолевая сдерживающую руку Бергмана:
— Видите? Я же говорил вам! Официантка — мое алиби. Она видела нас обоих! Мика была жива!

Каллахан делает жест рукой, приказывая ему замолчать, прислушивается к чему-то за кадром, и его голос меняется, становясь почти извиняющимся:
— Одну минутку, Прецептор. Проводники держат горничную в подсобке. Она в полном ауте, это уж точно.

Голографическая проекция мерцает и дергается, словно старая кинопленка, застрявшая в проекторе. Пустая комната исчезает, уступая место видеосигналу. Изображение зернистое, цвета слегка искажены и слишком перенасыщены — старое оборудование Звездной Лиги с трудом справляется с современным видеоформатом.

На экране появляется японская женщина. На ней форменное платье отельной горничной — простое серое с белым передником и чепцом. Ее лицо покраснело от плача. Слезы текут по щекам, размывая макияж. Руки судорожно сжимают и крутят ткань передника.

Она молода. Глаза опухли. Когда она начинает говорить, ее немецкий оказывается ломаным, с сильным акцентом, перемешанным с японскими словами — явный признак недавно прибывшей иммигрантки. Слова спотыкаются:
— Пожалуйста, мне так жаль. Так жаль. Хорошая леди, она уйти. Они забрать ее. Так ужасно. Я так бояться!

Голос Каллахана звучит из-за кадра — мягко, но с оттенком нетерпения; так говорит человек, который за сегодняшний день уже сыт по горло чужими истериками:
— Was hast du gesehen, Mädchen?

Горничная лихорадочно качает головой, все еще терзая несчастный передник:
— Я не видеть ничего! Я ничего не делать! Я приносить полотенца, я убирать комната. Хорошая леди очень добрый ко мне. Много улыбаться. Чаевые хороший. Она такой милый, говорить со мной, спрашивать имя, спрашивать про семья. Я говорить полиции, я ничего не делать!

Ее голос срывается, переходя в рыдание:
— Теперь она уйти. Похитители в отель! Что если они приходить за мной? Я ничего не делать!

Она рыдает все сильнее, все ее тело сотрясается. Руки поднимаются, закрывая лицо, — она прячется за ними, словно ребенок:
— Так ужасно. Хорошая леди. Такой добрый. Такой добрый ко мне. Теперь они забрать ее. Я так бояться. Отель не быть безопасный! Что если они забрать меня тоже?

Голос Каллахана остается спокойным, но становится более резким, мягкость сдает позиции на границах фраз:
— Ты видела кого-нибудь подозрительного? Кого-нибудь возле Имперского люкса этим утром?
— Нет, нет. Я видеть ничего. Только обычный люди. Гости отель. Я просто приносить полотенца, приносить вещи. Я не видеть похитители. Но хорошая леди уйти! Они должны забрать ее! Так ужасно! Я бояться! Страшный полиция! Они кричать! Не забирать меня! Я ничего не делать!

Она уже почти в истерике, раскачивается взад-вперед, руки вцепились в передник и тянут его во все стороны.

Каллахан за кадром обращается к кому-то другому. Его тон теперь пренебрежительный — так говорит человек, теряющий терпение со свидетелем, который не может сообщить ничего полезного:
— Налейте ей чаю, ладно? Она в шоке. И до смерти боится мундиров, точно вам говорю. Сами знаете, как это бывает с этими японскими девчонками. Пусть кто-то из менеджеров отеля с ней поговорит, штатный детектив, шепните ей, что нам нужно только узнать, что случилось с пропавшей дамой, и её работе ничего не угрожает. Это её успокоит.
И найдите мне чертова переводчика, в конце концов! Она звучит так, будто только вчера сошла с десантного корабля. Должно быть, прилетела с последним крестьянским набором рекрутов!

Он добавляет это с раздражением, но затем тише, словно сожалея о вспышке:
— Не торопите ее, она пока наш единственный свидетель.

Видеосигнал мерцает, дергается и снова переключается на лицо Каллахана. Он выглядит уставшим, морщины вокруг глаз кажутся глубже, чем были утром:
— Простите, Прецептор. Теперь вы сами видели горничную. Она видела Мику последней. Связного слова из нее не вытянуть.

Он открывает резную тиковую шкатулку на столе, достает тонкую сигару и прикуривает ее от электрической зажигалки:
— Всем перерыв.

— Господи, Мария и Иосиф! Она в полной истерике. Пожалуйста, почему она так напугана? Неужели японцы всегда такие эмоциональные? — с презрением спрашивает Даная.

— Ну полно тебе, не вредничай, девочка. Они прибыли с Уэды, мирной аграрной планеты. Она на самой границе, но там нет ничего, ради чего стоило бы устраивать рейды, так что ее никогда не бомбят. Они не такие тертые и храбрые, как народ Кирхбаха, совсем нет.

— Как говорится, Дракон будто сбросил всех японских деревенских идиотов в одно это место. Нормальные японцы управляют Синдикатом и работают на заводах Мехов, а те, кто годится только для выращивания риса, осели там, — фыркает Даная.

— Нельзя винить людей за то, что они живут простой жизнью. Эта девочка, скорее всего, никогда не покидала свою деревню до приезда сюда. Сделай чаю, пока мы ждем, — приказывает Кларисса.

Даная включает электрический чайник, а затем заговаривает, чтобы заполнить паузу:
— И все же. Зачем этим японцам ехать сюда работать? Почему они не остались в Галедонском округе?

— Уэда находится на границе, прямо в Расальхагском космосе. Их забирают на передовую, а когда десантные корабли возвращаются пустыми, их забивают под завязку в Уэде и развозят по внутренним планетам. Первоклассные миры забирают себе лучших, а нам достаются лишь остатки, — Каллахан говорит это с усталостью человека, который пересказывал эту историю уже тысячу раз.

— Остатки? Это люди, полковник, — упрекает Кларисса.
— Да, люди. И к нам стекаются все воры, шлюхи и бездельники, это уж точно.

Кларисса скрещивает руки на груди, но оставляет реплику без ответа. Даная расставить чайные чашки и продолжает удивляться:
— И все-таки, зачем им ехать сюда на заработки? Кирхбах беден. Мы в них не нуждаемся. Ну, разве что рис выращивать в дельте.

— Насчет риса ты права, девочка, а вот насчет того, что мы в них не нуждаемся — ошибаешься. Вини во всем баронов и чуму.
— Чуму?
— Разве старшие тебе не рассказывали? Это было еще до конца прошлого тысячелетия. Миллионы погибли, рабочих рук не хватает, зарплаты выросли. Наши мужчины уезжают во внемирье за лучшей работой и лучшей оплатой, чем здесь. А те, кто остается, требуют больше денег. Вот бароны и бюргеры и привезли еще больше японцев с Уэды, чтобы те выполняли работу, которую никто другой делать не хочет за те гроши, что они предлагают. Ты разве не замечала, что вся прислуга в Самосе — японцы? В наши дни в городе днем с огнем не сыщешь греческую горничную или сантехника, говорящего по-немецки.

— Ваша правда. Вот почему родители велели мне учиться на послушницу КомСтара — потому что эти приезжие заняли все места горничных. Настоящая чума, эти японцы.

— Они люди, Даная, а не чума, — устало упрекает её Кларисса.

— Хороши люди! Вот видите, почему эта девчонка так перепугалась, разрыдалась и все такое? На нее ведь не нападали работорговцы! И почему она боится полиции, если ничего плохого не сделала?

Каллахан выпускает дым и улыбается:
— А ты сообразительная девочка. Тебе бы снять эти мантии КомСтара и податься в полицию. Нам бы пригодилась хорошая девчонка для работы под прикрытием. Я сам дам тебе рекомендательное письмо, право слово.

Даная улыбается похвале. Кларисса выгибает бровь, с упреком глядя на полковника, который делает еще одну затяжку:
— Ты права, у этой япошки-горничной либо нет разрешения на работу, либо она стянула что-то. Они вечно воруют по мелочи или выставляют завышенные счета, точно вам говорю. Она не станет говорить с полицией. Для таскания мешков с рисом она не создана, а мордашка у нее миловидная, вот она и сбежала в город работать горничной. Придется подождать, пока она успокоится. Из того, что мы знаем: она принесла полотенца в семь фифти, по ее словам. Мика немного поболтала с ней. Горничная принимает это близко к сердцу. Но, боюсь, ничего полезного для нас у нее нет.

Даная говорит тихо, ее голос звучит задумчиво, отстраненно:
— Может, я слишком строга к ней. Она была расстроена из-за Мики. Прислуга невидима для гостей. Когда кто-то относится к ним по-доброму, они это запоминают.
— Верно сказано, девочка. Но она не видела ничего, что могло бы нам помочь.

— Полковник, я повторю вам еще раз, забудьте про горничную! Официантка, разносившая завтрак, видела нас обоих. Я ничего не сделал с Микой! — умоляет Макс.

— Да, парень. Официантка подтверждает твою историю. Консьерж тоже тебя видел. Ты ушел примерно в восемь ноль пять со своим чемоданом наперевес. Мика все еще была в номере, живая, ела свой завтрак. — Затем он добавляет официальным тоном: — Агент Штирлиц, алиби у вас пока нет, но на данный момент я готов предоставить вам презумпцию невиновности.

Макс облегченно кивает. Чайник свистит. Даная заваривает чай и ставит чашку перед Максом. Бергман отказывается качанием головы, когда ему предлагают чашку.
— Я рад, что теперь вы мне верите, полковник... — говорит Макс, держа чашку в руках.

— Как сказал полковник, ты еще не сорвался с крючка, так что наручники остаются на месте, а ты сиди смирно, — вмешивается Бергман.

Кларисса одобряюще кивает. Макс устало вздыхает, а затем продолжает:
— Должен признаться, я не ожидал понимания от офицера Службы внутренней безопасности.

Каллахан делает еще одну затяжку сигары и улыбается:
— Мы не Маскировка, расслабься, парень. Я знаю, что вам рассказывает пропаганда КомСтара. Мы тоже читаем отчеты вашего Ведомства, поверь мне.

Макс смущенно кивает, а затем спрашивает:
— И все же, вы совсем не похожи на то, что я ожидал увидеть в офицере секретной службы. Вы звучите скорее как полицейский.

— Потому что я им и был, парень, чистая правда. Десять лет в Корпусе Проводников здесь, в Самосе. У меня был самый высокий процент раскрываемости в убойном отделе, именно так.

— Так почему же вы перевелись в «Дыхание Дракона»? Если вы такой умный, почему вы не начальник полиции Самоса? — с любопытством спрашивает Даная.

— Ты задаешь правильные вопросы, девочка. Но даже когда вопросы правильные, на них не всегда находятся ответы. Всё потому, что я был слишком чертовски хорош в своем деле, малышка. Некоторым трупам суждено оставаться в земле. Держи глаза открытыми, да, но иногда приходится смотреть в другую сторону. Меня выпихнули наверх, — он горько улыбается, стряхивая пепел с сигары.

— Конечно. От крышевания к репрессиям. Охотно верю, — саркастически замечает Макс.

— Агент Штирлиц, самая худшая ошибка, которую может совершить офицер разведки, — это поверить в пропаганду собственной стороны.

Кларисса ухмыляется. Макса задевает этот укол.
— Большая часть работы сил безопасности — не политическая. Мы противодействуем вражескому шпионажу и саботажу. Лиранцы в особенности, поскольку они не могут победить Руку Дракона в бою, близко к сердцу приняли максиму Аристобула о ведении войны другими средствами.

— Dolchstoss. Миф об ударе ножом в спину. Все полицейские государства используют это как оправдание.
— Это не миф, агент Штирлиц. Вокруг полно Желтых Птиц.
— Вы имеете в виду... канареек? Информаторов? — в замешательстве спрашивает Макс.

Каллахан забавляется и улыбается:
— Извини, парень. Забыл, что ты не из Синдиката Дракона. «Желтые Птицы» — это наш сленг для тайных врагов Дракона. Как в старой английской присказке: порох, измена и заговор — уж этого добра у нас хватает. Мы защищаем Синдикат Дракониса от террористов, именно так.

Макс собирается что-то сказать, но Даная дипломатично перебивает его:
— И если вы такой умный, полковник, что вы делаете здесь, на Кирхбахе, на самом хвосте Дракона?

— Элементарно, моя дорогая Даная. Сидеть у самой шеи Дракона — это отличный способ лишиться собственной головы. Координатор не жалует мэцукэ, совсем не жалует, и я видел, как головы моих начальников катились чаще, чем могу сосчитать. Так что лезть по карьерной лестнице — это просто подниматься по ступеням эшафота. Вот я и попросился на перевод домой. Сказал им, что справлюсь с мятежниками здесь лучше, чем мой покойный предшественник. — Он делает многозначительную паузу, а затем добавляет: — Это, ну и другие причины.

— Какие, например?
— Даная, не будь любопытной, — предупреждает Кларисса.
— Быть любопытной — хорошее качество для ищейки, чистая правда, — улыбается Каллахан.

Он делает еще одну затяжку и задумчиво выпускает дым:
— Говорят, преступники всегда возвращаются на место преступления. То же самое и с полицейскими. Мы всегда возвращаемся к нераскрытым делам. На этот раз они не смогут приказать мне закрыть дело.

Кларисса, которая до этого сидела тихо, погруженная в свои мысли, шевелится, и в ее голосе звучит затаенная тревога:
— Полковник. Я рада, что Мика жива и что я была права насчет Макса, и он ее не убивал. Но где она? Что с ней случилось?

— Вот это я и пытаюсь выяснить. Одну минуту. У нас тут кое-что есть.

Каллахан стряхивает пепел и сверяется со своими записями. Его голос меняется, приобретая тон человека, зачитывающего факты по бумажке:
— Есть еще звонки. Восемь пятнадцать. Еще один вызов из номера. Гостья попросила услугу химчистки. Сказала, что пролила кофе на вечернее платье. Спросила, сколько времени это займет. Ей ответили, что для шелка потребуется три-четыре часа. Гостья отказалась. Сказала, что это слишком долго.

Голос Клариссы теперь дрожит, но это смесь облегчения и замешательства, а не страха:
— Пролила кофе? Конечно, она расстроилась из-за испорченного платья. Мика обожает это платье. Она надевала его всего пару раз, в оперу.

— Затем в восемь двадцать пять — исходящий звонок на вашу станцию КомСтар. Запросила курьера, чтобы тот принес запасную рабочую мантию из ее шкафчика. Сказала, что поедет прямо на работу из отеля, не может заехать домой переодеться, потому что чистка займет слишком много времени.

Голос Клариссы становится тихим, почти шепотом:
— Мне никто не докладывал об этом звонке!
— Ну, Прецептор, а вы спрашивали? — насмешливо бросает Даная.

Кларисса сжигает ее взглядом, а затем сухо произносит:
— Значит, она намеревалась прийти на работу.

— Да. Курьер был отправлен. Прибыл в отель около восьми пятидесяти. Правила отеля не разрешают сторонним посыльным проходить к номерам гостей из соображений безопасности. Поэтому посылку передали персоналу отеля. Коридорный поднял её в Имперский люкс. Постучал в дверь. Женщина ответила, сказал он. Молодая, азиатка, хорошенькая, зеленые глаза, в банном халате. Она взяла посылку, поблагодарила его, закрыла дверь. Это было последнее подтвержденное появление.

Макс слегка оседает в кресле и закрывает лицо руками. Бергман ослабляет хватку и делает шаг назад, заложив большие пальцы за ремень.
— Значит, она получила мантию. Она готовилась уйти на работу. Что же тогда с ней случилось? — хмурится Кларисса.

— Терпение. Мы все еще расследуем это.

Бергман смотрит на Клариссу, потягивая себя за усы; на его лице теперь читается неуверенность. Профессиональная маска сползает. Он начинает сомневаться. Начинает задумываться, не арестовали ли они не того человека.

Проекция снова мерцает, возвращаясь к пустой комнате отеля. Аквамариновое платье все еще перекинуто через стул. Туфли. Сумочка. Распятие, лежащее на столе там, где его оставил полицейский.

Кларисса наконец тянется к своему бокалу. Ее рука теперь действует увереннее, первый шок проходит. Она делает маленький глоток, ровно столько, чтобы промочить горло. Она ставит бокал обратно — аккуратно, точно, в то самое место, где он стоял до этого, с той намеренной осторожностью, которая выдает нетрезвых людей:
— А как же записи с камер безопасности отеля, полковник? Наверняка камеры что-то показывают?

— Я уже подумал об этом. В этом-то и странность, Прецептор. Нет никаких записей ее ухода. Ни в платье — оно все еще в номере, как вы видите. Ни в мантии КомСтара. Ни с кем-либо еще. Ничего. Камеры все утро показывают пустой коридор. Никто не входил и не выходил из Имперского люкса после того, как Макс ушел в восемь ноль пять. Только горничные на своем обходе.

— Это невозможно!
— Разве Геркулес Холмс не говорил, что когда невозможное исключено, то, что остается, даже невероятное, должно быть истиной? — услужливо подсказывает Даная.

— Да. Возможно, ее похитили и вытащили через окно — обходной маневр, менее проторенная дорожка и все такое. Я прикажу Проводникам провести расследование и допросить персонал отеля. Кто-то должен был что-то видеть...

Он умолкает. Макс размышляет вслух, его голос звучит нерешительно, неуверенно:
— Полковник, я вспоминаю кое-что о Бритве Оккама... о том, что самое простое решение обычно и есть верное. Могли ли камеры быть взломаны?

Кларисса резко поворачивает голову к нему, ее глаза широко раскрываются:
— Взломаны? О чем ты говоришь?

— Взлом — это технический термин. Означает несанкционированное вмешательство. Прецептор, я не полевой агент, но я знаком с технологиями наблюдения и мерами противодействия. Сначала я подумал об электронном маскировочном костюме Звездной Лиги, но они работают только в полевых условиях, как хамелеоны, в коридоре это было бы заметно как размытое пятно. Потом мне пришло в голову. Есть более простое решение. В работу камер безопасности можно вмешаться. Спросите у технической службы.

Кларисса нажимает на кнопку пульта связи и снова вызывает адепта Файншмида. Кларисса объясняет ситуацию, тот отвечает, что проконсультируется со своими техниками и вскоре вернется. Они ждут, попивая чай. Каллахан докуривает сигару. Наконец Файншмид возвращается с докладом:

— Прецептор, я поговорил с нашими специалистами, которые связались со своими коллегами в отеле. Система отеля — это устаревшее оборудование. Ему несколько веков. По их словам, его безопасность держится на его неизвестности. Система отеля работает на старом коде. Я имею в виду язык программирования. — Файншмид делает паузу, подбирая слова, затем возобновляет объяснение: — Инструкции... те самые, которые говорят камере, что записывать, относятся еще к временам Звездной Лиги. В компьютерном мире это делает их такими же нечитаемыми, как древнеегипетские иероглифы. На Кирхбахе нет никого, кто обладал бы навыками для ее взлома. Ни компьютерных школ, ни обученных техников. Но для человека с реальной подготовкой — скажем, для одного из агентов службы ROM с должным образованием и доступом к технической библиотеке — прочитать руководства и найти сервисные бэкдоры в документации было бы сущим пустяком. Это называется атакой через буферный цикл. Записывается видео пустого коридора, а живой сигнал подменяется этой петлей. Часы продолжают тикать, все выглядит нормально, но люди могут проходить, оставаясь невидимыми для камер.

Макс замирает. Его дыхание на мгновение прерывается, а затем он шумно, с хрипом выдыхает:
— Агенты ROM.

Файншмид снова заговаривает, ворча под нос:
— Да. Вы уже закончили играть в детективов, и могу ли я вернуться к настоящей работе? Есть еще вопросы, Прецептор?